Парадоксально, но классический реализм ХХ века практически не замечал человеческого тела, его функциональности. Герой говорил и ел, был тостый или худой. Все это скорее являлось идеологическими характеристиками. Характерно, что первый писатель ХХ века Чехов впервые четко проартикулировал свое отношение к телу; говоря о том, что все в человеке должно быть прекрасно, он подчеркнул, что это не только душа, но и одежда. Характерно также, что "толстый" Чехову приятней "тонкого", потому что толстый более здоровый, более эстетичный, нежели тонкий в его униженной антиэстетической позе. В этом Чехов порывает с классической традицией ХIХ века, которая жалела "тонкого" маленького человека и обличала "толстого".
      Впервые научное обоснование связи телосложения и характера человека дал немецкий психиатр Эрнст Кречмер (смотри также характерология, аутистическое мышление). При помощи статистики он связал добродушных толстяков с толстой шеей (пикнический тип телосложения) с сангвиническим характером; тонких и худых - с шизотимическим типом характера (смотри аутистическое мышление); атлетический тип телосложения Кречмер рассматривал как смешанный. Позже атлетикам присвоили эпилептоидный, авторитарно-напряженный тип характера, характер воина и политика.
      ХIХ век не замечал ни того, как люди любят, ни того, как они отправляют свои ежедневные потребности, - это находилось за пределами искусства, а стало быть, и за пределами жизни. Полностью культурную значимость человеческого тела и его функций раскрыл Зигмунд Фрейд. Он показал, что бессознательные импульсы и неврозы вызваны травмами раннего детства (позднее его ученик Отто Ранк объяснял их самой тяжелой телесной травмой - травмой рождения) - особенностями сосания груди, дефекацией, детской мастурбацией и тому подобным. Тело и телесные практики стали играть большую роль в авангардном искусстве ХХ века, но подлинное философское осмысление тела дали французские философы второй половины ХХ века, прежде всего Жиль Делез и Жан Бодрийар.
      Прежде всего, человеческое тело значимым образом отличается от тела животного. Первое отличие - это способность говорить, приспособленность полости рта и гортани для производства речи. Второе отличие - высвобождение человеческих рук вследствие прямохождения, руки становятся созидателями человеческой культуры, и поэтому человеческое общество развивается экстракорпорально (внетелесно).
      Тело тесно связано с политикой и властью. Объясним это на примере рассказа "Муму" И.С. Тургенева, проанализированного в духе французской философии (смотри деконструкция) современным русским философом Сергеем Зимовцом. Герой рассказа Герасим хочет жениться на прачке Татьяне, но он глух, у него отсутствует телесная функция, что мешает ему быть полноценным человеком, и поэтому Власть в лице барыни отказывает ему. Тогда он заводит собачку, которая становится чем-то вроде ортопедического устройства, посредником между полузверем Герасимом и миром людей. С этим "костылем" Герасим пытается вторично проникнуть в жизнь людей, но Власть вновь отталкивает его. Тогда Герасим топит свой "протез" и уходит в деревню; теперь он совсем стал зверем и Власть в лице барыни ему не страшна.
      Политика - это переделка не только души, но и тела. Это отлично понял Булгаков и показал в замечательной повести "Собачье сердце". Тело собаки Шарика более человечно, чем человекоподобное тело Шарикова. Эксперимент не удался. Недаром Шарикову ближе полузверь Швондер, чем его создатель, гуманист профессор Преображенский.
      Руки тоже не только создают орудия, все более тонкие и сложные, руки манипулируют в политике, и манипулируют ими. Руками голосуют "за". "Рабочие руки", "руки пианиста", "интеллигентские изнеженные руки" - все это стереотипы политики ХХ века. В романе современного русского писателя Владимира Сорокина (смотри концептуализм) "Тридцатая любовь Марины" героиня не может испытать оргазм с мужчинами и становится лесбиянкой. Только встретившись с секретарем парткома завода и пережив слияние со станком, она испытывает оргазм в объятиях того же секретаря. Характерно, что она смотрит на свои руки: "Она посмотрела на свои руки. "Значит, и эти руки чего-то могут. Не только теребить клитор, опрокидывать рюмки и воровать масло?".
      Однако, как показала еще в 1910 году ученица Фрейда и Юнга русский психоаналитик Сабина Николаевна Шпильрейн, тяготение к созиданию является не более фундаментальным в культуре, чем тяготение к разрушению (соответственно, тяготение не только к жизни, но и к смерти). И здесь первую роль начинают играть ноги, которые прежде всего могут разрушать. Исключение - парад, балет, спорт.
      Ноги в культуре - субститут, замена половых органов и символ тяготения к смерти. Ноги - это также символ плотской любви. Андерсеновская Русалочка, для того чтобы завоевать любовь принца, идет на то, что ей создают ноги - без этого человеческий секс невозможен. Ценой страданий она обретает ноги и любовь, но принц в конце концов предпочитает другую, и Русалочка погибает. Так же погибают в огне любви стойкий оловянный солдатик и бумажная балерина, застывшие в напряженной сексуальной позе на одной ноге.
      В вопросе о ногах свое веское слово сказал социалистический реализм, показав советского мутанта Алексея Мересьева, отплясывающего на искусственных ногах и сливающегося в одно целое с самолетом, несущим разрушение.
      Чрезвычайно любопытно недавнее обсуждение в прессе феномена Майкла Джексона в связи с проблемой телесности. Дело в том, что его обвинили в растлении малолетних, потому что он любит проводить время с животными и детьми. Противоположная точка зрения, отклонявшая эти обвинения, заключалась в том, что тело Майкла Джексона - это не простое человеческое тело, что Майкл Джексон - это киборг, невинный мутант будущего, состоящий наполовину из человеческого тела, а наполовину из компьютерных устройств.
      Вообще, компьютерная революция постепенно корректирует телесность человека. Раньше руки создавали орудия. Но когда они создали компьютер, они перестали быть нужны, теперь нужны только пальцы, чтобы набирать информацию (вот символ постиндустриального общества - общества информации). Но скоро и пальцы не понадобятся, останется только человеческий голос, записывающий в компьютер свою тоску по утраченной телесности.
      Но часть ноги - стопа - навсегда останется следом человеческого тела в культуре. Стопой мерили расстояние. Стопой с античных времен мерят стихотворный размер. В конце концов культура преодолеет и кризис антителесности.

Литература:

• Кречмер Э. Строение тела и характер. - М., 1994.
• Зимовец С. Молчание Герасима: Психоаналитические и философские эссе о русской культуре. - М., 1996.
• Эткинд А. Эрос невозможного: История психоанализа в России. - М., 1994.
• Мейлик З. Плоть и невинность Майкла Джексона // Художественный журнал, 1996. - №10.
• Руднев В.П. Тема ног в культуре // Сборник статей памяти П.А. Руднева. - СПб, 1997 (в печати).

      Прежде всего, Остин заметил, что в языке существуют глаголы, которые, если поставить их в позицию 1-го лица ед. числа, аннулируют значение истинности всего предложения (то есть предложение перестает быть истинным или ложным), а вместо этого сами совершают действие. Например, председатель говорит:

или священник говорит жениху и невесте:

или я встречаю на улице пожилого профессора и говорю:

или провинившийся школьник говорит учителю:

      Во всех этих предложениях нет описания реальности, но есть сама реальность, сама жизнь. Объявляя заседание открытым, председатель самими этими словами объявляет заседание открытым. И я, произнося предложение (3), самим фактом произнесения его приветствую профессора.
      Такие глаголы Остин назвал перформативными (от англ. performance - действие, поступок, исполнение). Предложения с такими глаголами были названы перформативными, или просто речевыми актами, чтобы отличить их от обычных предложений, описывающих реальность:

      Оказалось, что перформативных глаголов в языке довольно много: клянусь, верю, умоляю, сомневаюсь, подчеркиваю, настаиваю, полагаю, расцениваю, назначаю, прощаю, аннулирую, рекомендую, намереваюсь, отрицаю, имею в виду.
      Открытие речевых актов переворачивало классическую позитивистскую картину соотношения языка и реальности, в соответствии с которой языку предписывалось описывать реальность, констатировать положение дел при помощи таких предложений, как (5). Теория речевых актов же учит, что язык связан с реальностью не проективно, а по касательной, что он хотя бы одной своей точкой соприкасается с реальностью и тем самым является ее частью.
      Эта картина не вызвала шока, поскольку к тому времени было уже известно учение Витгенштейна о языковых играх, а речевые акты являются частью языковых игр.
      Понятие истинности и ложности для речевых актов заменяется понятиями успешности и неуспешности. Так, если в результате речевого акта (1) заседание открылось, в результате речевого акта (2) состоялось бракосочетание в церкви, профессор ответил на мое приветствие (3) и школьник действительно хотя бы на некоторое время перестал шалить (4), то эти речевые акты можно назвать успешными.
      Но если я говорю: "Я приветствую вас, господин профессор!" - а профессор, вместо того чтобы ответить на приветствие, переходит на другую сторону улицы, если мальчик, пообещав, что он "больше не будет", тут же начинает опять, если у священника к моменту бракосочетания был отнят сан и если собрание освистало председателя - эти речевые акты неуспешны.
      Речевой акт может быть как прямым, так и косвенным. Забавные примеры косвенных речевых актов приводит американский аналитик Дж. Серль:

      Здесь под видом вопроса говорящий совершает речевой акт просьбы не барабанить.

      Здесь говорящий смягчает речевой акт, который в прямом варианте звучал бы как "Немедленно уходите!".

      В 1960-е годы было высказано предположение - так называемая перформативная гипотеза, - в соответствии с которым все глаголы являются потенциально перформативными и все предложения представляют собой потенциальные речевые акты. Согласно этой гипотезе "невинное" предложение (5) имеет молчаливый глубинный "зачин", подразумеваемые, но непроизносимые вслух слова (пресуппозицию):

      Если перформативная гипотеза верна, то это равносильно тому, что вся реальность поглощается языком и деление на предложение и описываемое им положение дел вообще не имеет никакого смысла (сравни: философия вымысла). Это соответствует представлениям о возможных мирах и виртуальных реальностях, согласно которым действительный мир - это лишь один из возможных, а реальность одна из виртуальных реальностей.

Литература:

• Остин Дж. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. Теория речевых актов. - М., 1986.
• Серль Дж.Р. Косвенные речевые акты // Там же.
• Вежбицка А. Речевые акты // Там же. Вып. 16. Лингвистическая прагматика, 1985.

      В основе терапии творческим самовыражением лежат, как кажется, две идеи. Первая заключается в том, что человек, страдающий психопатологическим расстройством, может узнать и понять особенность своего характера, своих расстройств, настроения. Вторая идея, вытекающая из первой, состоит в том, что, узнав сильные и слабые стороны своего характера, пациент может творчески смягчать свое состояние, так как любое творчество высвобождает большое количество позитивной энергии, любое творчество целебно. Последнее как будто не противоречит положению Фрейда о сублимации (смотри психоанализ), в соответствии с которым люди искусства и науки приподнимают (сублимируют) свою болезнь в творчество.
      Однако кардинальное отличие методики Бурно от западной психотерапии в том, что терапия творческим самовыражением, развивая клинические подходы Эрнста Кречмера и П.Б. Ганнушкина, основана на положении: каждый характер заложен в человеке врожденно и поэтому бесполезно и бессмысленно пытаться его менять, с ним бороться. Терапия творческим самовыражением строится с учетом особенностей каждого характера, в то время как западные методики исходят из экзистенциального единства человеческой личности.
      Для того чтобы человек, страдающий, скажем, хронической депрессией, мог понять особенность своей депрессии, своего характера, он на групповых занятиях в "психотерапевтической гостиной" вначале слушает рассказы своих товарищей о художниках, писателях, композиторах, философах, пытаясь постепенно проникнуть в основы характерологической типологии (смотри характерология), отличить один характер от другого, примеривать на себя каждый из проходящих мимо него в череде занятий характер.
      Чаще всего объектом анализа становятся художники, ибо вербальное знание о них легко подкрепить живой репродукцией, создавая тем самым стереоскопический образ характера (сравни: принцип дополнительности).
      Занятия терапией творческим самовыражением проходят в непринужденной обстановке, при свечах, за чашкой чая, под располагающую к релаксации классическую музыку. Постепенно пациенты сближаются, часто становятся друзьями, способными морально поддерживать друг друга.
      В качестве методологического фона в начале занятия часто демонстрируются две противоположные картины, например синтонный "Московский дворик" Поленова и аутистичный (смотри аутистическое мышление), полный уходящих в бесконечность символов живописный шедевр Н.К. Рериха. Противопоставление реалистического (сравни: реализм), синтонного и аутистического начала, как инь и ян, присутствует в каждом занятии (о методологической важности противопоставлений смотри бинарная оппозиция, ритм). На этом фоне перед пациентами проходят синтонные Моцарт и Пушкин, аутисты Бетховен и Шостакович, эпилептоиды Роден и Эрнст Неизвестный, психастеники Клод Моне и Чехов, полифонические мозаичные характеры - Гойя, Дали, Розанов, Достоевский, Булгаков.
      В основе каждого занятия лежит вопрос, загадка, поэтому каждый приход пациента в "психотерапевтическую гостиную" уже овеян творчеством: нужно определить трудный характер того или иного человека, понять, какой характер ближе самому себе. В основе проблемы не обязательно конкретный человек, это может быть абстрактная проблема - толпа, страх, антисемитизм, деперсонализация - все это рассматривается с харахтерологической точки зрения.
      Пациент задумывается над тем, что творчество исцеляло великого человека, помогало ему в его нелегкой жизни, и если терапия творческим самовыражением показана пациенту, он может по своей воле начать жить творческой жизнью, которая проявляется в самых разнообразных формах - в переписке с врачом, в придумывании рассказов, создании картин, фотографировании, даже в коллекционировании марок.
      Когда человек постигает свой характер, ему легче понять характеры окружающих, он знает, чего можно ожидать или требовать от того или иного человека, а чего нельзя. Он включается в социальную жизнь, и болезненные изломы его собственной души потихоньку смягчаются, вплоть до стойкого противостояния болезни (компенсации, ремиссии).
      В своей научно-философской практике автор словаря применял методику терапии творческим самовыражением при анализе художественного мира персонажей литературных произведений, каждый из которых обладает неповторимым душевным складом, во многом зависящим от характера автора этого произведения. Таким образом, терапия творческим самовыражением, и без того имеющая философский и гуманитарно-культурологический уклон (она, кроме прочего, делает людей образованней и нравственней), еще становится частью междисциплинарного исследования художественного текста и культуры.

Литература:

• Бурно М.Е. Терапия творческим самовыражением. - М., 1989.
• Бурно М.Е. Трудный характер и пьянство. - Киев, 1990.
• Бурно М.Е. О характерах людей. - М., 1996.
• Руднев В.П. Позтика "Грозы" А. Н. Островского // Семиотика и информатика, 1995. - №38.
• Руднев В. Введение в прагмасемантику "Винни Пуха" // Винни Пух и философия обыденного языка. - М., 1996.

      По мнению Ранка, главное в психотерапии - чтобы пациент заново пережил травму рождения. При этом он утверждал, что в переживании травмы рождения основным является не чувство физиологической стесненности (как думал Фрейд, который тоже придавал травме рождения определенное значение), а тревога (сравни: экзистенциализм), связанная с отделением ребенка от матери, вследствие чего ребенок навсегда теряет райскую ситуацию внутриутробного существования, когда все потребности удовлетворяются сами собой без приложения его усилий.
      Ранк рассматривал травму рождения как первопричину того, что разлука воспринимается человеком как самое болезненное переживание. Весь период детства Ранк рассматривает как ряд попыток справиться с травмой рождения. Детскую сексуальность он интерпретирует как желание ребенка вернуться в материнское лоно.
      Во взрослой сексуальности травма рождения, по Ранку, также играет ключевую роль, ее значение основано на глубоком, управляющем всей психикой желании индивида вернуться к безмятежному внутриматочному состоянию. Различия между полами в свете этого он объясняет способностью женщины повторять репродуктивный процесс в собственном теле и находить свое бессмертие в деторождении, тогда как для мужчин секс символизирует смертность, и поэтому его сила лежит во внесексуальной деятельности.
      Анализируя человеческую культуру, Ранк приходит к выводу, что травма рождения - психологическая сила, лежащая в основе искусства, религии и истории. Любая форма религии в конечном счете стремится к воссозданию исходной поддерживающей и защищающей ситуации симбиотического союза с матерью. Представляя реальность и одновременно отрицая ее, искусство является особенно мощным средством психологической адаптации к травме рождения. История человеческих жилищ, начиная с поисков примитивного крова и кончая сложными архитектурными сооружениями, отражает инстинктивное воспоминание о матке - тепле, защищающем от опасности. Использование боевых средств и вооружения также основано на неукротимом стремлении проложить себе дорогу в чрево матери.
      Суть травмы рождения для Ранка в том, что послеродовая ситуация для ребенка куда менее благоприятна, чем предродовая. Вне матки ребенок должен столкнуться с нерегулярностью питания, колебаниями температуры, шумом, с необходимостью самостоятельно дышать и выводить отработанные вещества.
      Американский психолог Станислав Гроф, основатель трансперсональной психологии, синтезирующей подходы Юнга (смотри аналитическая психология) и Ранка, анализирует различные фобии, которые возникают у взрослых людей и которые он связывает с травмой рождения.
      Эта связь наиболее очевидна в страхе закрытого и узкого пространства - клаустрофобии. Она возникает в ситуациях тесноты - в лифте, в маленьких комнатах без окон или в подземном транспорте. Клаустрофобия, считает Гроф, относится к начальной фазе цикла рождения, когда ребенок ощущает, что весь мир сжимается, давит и душит.
      Патологический страх смерти (танатофобия) имеет корни в тревоге за жизнь и ощущении неминуемой биологической катастрофы, сопутствующих рождению.
      Женщины, у которых память о перинатальных событиях близка к порогу бессознательного, могут страдать от фобий беременности, родов и материнства. Память о внутриутробной жизни у них ассоциируется с переживанием беременности. С травмой рождения Гроф связывает также нозофобию, патологический страх заболеть, близкую ипохондрии - беспочвенному иллюзорному убеждению субъекта в наличии у него тяжелой болезни. По мнению Грофа, к жалобам таких пациентов следует относиться очень серьезно, несмотря на отрицательные медицинские заключения. Их телесные жалобы вполне реальны, но отражают они не медицинскую проблему, а поверхностную память организма о физиологических трудностях травмы рождения.
      Страх метро, по Грофу, основан на сходстве между путешествием в закрытых средствах передвижения и отдельными стадиями процесса рождения. Наиболее существенные общие черты этих ситуаций - ощущение закрытости или пойманности, огромные силы и энергии, приведенные в движение, быстрая смена переживаний, невозможность контроля над процессом и потенциальная опасность разрушения. Недостаток контроля Гроф считает моментом исключительной важности: у пациентов, страдающих фобией поездов, часто не бывает проблем с вождением автомобиля, где они могут по своему усмотрению изменить или остановить движение.
      При фобии улиц и открытых пространств (агорафобии) связь с биологическим рождением проистекает из контраста между субъективным ощущением замкнутости, зажатости и последующим огромным расширением пространства. Агорафобия, таким образом, относится к самому концу процесса рождения, к моменту появления на свет.

Литература:

• Rank О. Das Trauma des Geburt und seine Bedeutung fur Psychoanalyse. - Leipzig. 1929.
• Гроф С. За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психотерапии. - М., 1992.